**1960-е. Анна**
Утро начиналось с запаха кофе и крахмальной рубашки мужа. Она провожала его до двери, поправляя галстук, а потом возвращалась к немой плите и вышитым салфеткам. Измена пришла не с криком, а с тихим шелестом в кармане его пиджака — чужой платок с инициалами, которых она не узнавала. Мир сузился до размеров их гостиной, где каждый предмет кричал о нормальности, которой больше не было. Она молчала. Сказать — значило разрушить не просто брак, а единственную жизнь, которую ей разрешили иметь.
**1980-е. Ирина**
Ее измену нашли раньше, чем он нашел свою. В ее случае — это был скандал, духи «Шанель №5» на его воротнике, замеченные в театре под прицелом биноклей подруг. Она не плакала. Она купила платье краснее губной помады и заказала столик в самом дорогом ресторане города — для себя одной. Ее месть была холодной и публичной: он стал темой светских сплетен, а она — героиней городской хроники, которая «не склонила голову». Но по ночам она смотрела на телефон, все еще надеясь, что он позвонит извиняться. Не позвонил.
**2010-е. Марина**
Ее обнаружила не жена, а алгоритм. Приложение для совместных финансов вдруг показало два ужина в одном дне — один с ней, другой в ресторане через город. Марина, адвокат по брачным контрактам, достала телефон и начала собирать скриншоты, чеки, данные геолокации. Они разговаривали за стеклянным кухонным столом, как на деловых переговорах. «Я подготовила список условий раздела имущества», — сказала она, глядя на экран ноутбука, а не на его лицо. Ее боль была точной, сухой, разложенной по пунктам — и от этого еще невыносимее. Она защищала чужие браки годами, но свой не смогла починить как код программы.
