За несколько месяцев до школьного благотворительного бала в воздухе уже витало странное напряжение. Оно копилось исподволь, в разговорах на школьном пороге, в многозначительных взглядах на родительских собраниях, в случайно оброненных фразах. Пять семей, чьи дети сидели за одной партой или делились бутербродами на перемене, были словно связаны невидимой нитью, которая с каждым днем натягивалась все туже.
Семья Воронцовых, новые деньги и показная роскошь, пыталась втереться в доверие к старым кланам. Гордеевы, чей род в этих стенах учился еще с дореволюционных времен, смотрели на них свысока, но с тревогой. Скромные Седовы, казалось, просто хотели, чтобы их оставили в покое, но отец семейства слишком часто задерживался после уроков, беседуя с классной руководительницей, Анной Львовной из семьи Тумановых. А сама Анна Львовна, вдова с печальными глазами, вела себя так, будто постоянно чего-то боялась. И наконец, семья Ковалей — шумная, немного грубоватая, их сын был заводилой класса, а отец владел строительной фирмой, которая как раз выиграла тендер на ремонт школьного крыла.
Между взрослыми плелась сложная паутина из старых обид, скрытых договоренностей и финансовых махинаций вокруг того самого ремонта. Дети, не подозревая ни о чем, приносили домой обрывки взрослых разговоров, нечаянно становились свидетелями странных встреч. К ночи бала в школе копилась критическая масса невысказанного. А когда прозвучал выстрел (или это был удар? Свидетели путались в показаниях), в роскошном, украшенном гирляндами зале лежало тело. Человека без лица и документов, человека, чье имя никто не мог назвать. Но каждый из тех пятерых, разбежавшихся по темным углам в панике, знал — эта смерть имеет к ним прямое отношение. Немая сцена связала их окончательно и бесповоротно.
